ГЕОГРАФИЯ - GEOGRAFIA

Главная страница Путешествие во времени.

"В СТАРОЙ АФРИКЕ".

Дмитрий Быстролетов.


 

Глава первая. ПУТЕВКА В АД.

Весной 1936 года часов в 8 утра в кабинет Нелсона А. Ла Гардиа, директора Европейского отделения Международного агентства печати и фотоинформации, слегка прихрамывая, вошел молодой человек, поклонился и спокойно, не ожидая приглашения, опустился в кресло. Не спеша вынул блокнот и авторучку и поднял глаза в ожидании. Тем временем мистер Ла Гардиа молча и внимательно рассматривал своего разъездного корреспондента, будто проверял список примет, поданный ему вчера мистером Робинсоном, заведующим отделом путешествий: «Рост высокий... Сложение атлетическое... Волосы льняные... Черты лица резкие... Подбородок тяжелый, с ямочкой...» и т. д. и т. д.
— Почему вы хромаете, мсье ванЭгмонд? Мы виделись перед вашей командировкой в Гренландию, и тогда я этого не замечал, а глаз у меня зоркий, очень зоркий. Кстати, мы будем говорить по-английски.
— Как вам угодно, мистер директор. Прошлой зимой в Гренландии я отморозил все пальцы левой ноги.
— Я сам отмораживал пальцы не раз, но всегда вовремя лечился и, как видите, не хромаю. Надо не зевать в жизни!
ГайсбертванЭгмонд пожал широкими плечами. Закурил.
— О, конечно, сэр. Но по вашему распоряжению после первой поездки в Сахару я был заброшен далеко на Крайний Север и зимовал один. Отмороженные пальцы я откусил себе клещами — они нашлись в сумке, оставленной мотористом. Эта страница моего дневника потрясла сердца и карманы читателей и сделала нам хорошие деньги — агентству и мне.
— Гм... Вспоминаю, вспоминаю... По нашим поручениям вы хорошо ознакомились с романтическим Севером. Гм... Видите— я все помню, память у меня прекрасная. Так, так... Словом, из вас получился недурной специалист по холоду, а?
Суровое лицо ванЭгмонда силилось изобразить любезную улыбку.
— С вашей помощью, мистер директор. Спасибо. Ла Гардиа отвел глаза в сторону.
— А не надоело скучать в холоде и одиночестве?
— Я не скучал. Было некогда. Было очень трудно, сэр.
— Возможно. Но мы вам хорошо платим, хотя времена теперь нелегкие. Вы наш хороший фотокорреспондент и недурной литератор: ваш текст мы ценим не меньше, чем снимки. Ваш успех — это и наш успех, ведь вы наш служащий. Не так ли?
Они помолчали. «Чего он тянет?» — изнывал ванЭгмонд. А Ла Гардиа колебался: «Ловкач, сам не попросил сменить маршрут, набивает себе цену. Или это просто голландский сыр, которому нравится сидеть в холодильнике? Нужно прощупать получше — ведь путешествие в Конго обойдется агентству очень дорого».
— Мистер Робинсон изложил вам сущность нашего нового предложения? Мы предлагаем вам опять стать гладиатором - это хорошо оплачивается!
Ла Гардиа громко рассмеялся.
— Да. Я согласен,— ответил ванЭгмонд.
Не сомневался в этом! Условия вы знаете — мы никогда не скупимся. На этот раз агентство берет на себя все расходы по страховке вашего здоровья и жизни, хотя, учитывая рискованностьпоездки, страховая компания запросила весьма крупную сумму. Путешествие в Конго опаснее вашей первой поездки в Сахару.
— Благодарю, мистер директор, хотя из Сахары я едва вернулся живым. Но страховой взнос все же прошу выдать мне наличными. Это разумнее. Я вернусь.
Ла Гардиа недовольно откинулся в кресле.
— Постойте, постойте, молодой человек. Прервать командировку в Африке вы уже не сможете — мы не позволим этого и включим в договор положение об уплате вами крупной неустойки в случае, если вы, ознакомившись на месте со всеми трудностями, испугаетесь, передумаете и захотите повернуть назад. Такой трюк вам не удастся, милый мальчик! Шевелите мозгами сейчас, потом будет поздно. Решайтесь здесь, в Париже. Не хотите — мы найдем другого: безработных много. Учтите, командировка опасна для жизни и здоровья. Конго не Сахара. Не скрою, это — путевка в ад. Ну?
Ла Гардиа ожидал взрыва, но ванЭгмонд только повторил:
— Я вернусь.
«Если найду то, что ищу, то должен вернуться,— подумал он.— Искатели не умирают, если они превращаются в борцов».
Ла Гардиа тряхнул лысой головой и сделал нетерпеливый жест рукой.
— Вы прочли переданные вам Робинсоном книги? Представляете себе температуру? Болезни? Зверей? Дикарей? Главное — этих опасных черномазых?
Нелсон А. Ла Гардиа каждую фразу подчеркивал легким ударом ладони о стол. Сам он никогда и ни за какие деньги не поехал бы в эти проклятые места — удавы, дикари, муха Цеце и прочие африканские гадости ему были глубоко противны.
— Я вернусь,— упрямо подтвердил ванЭгмонд.
Ла Гардиа был оскорблен его спокойствием. «Бесчувственный голландский сыр!» — мысленно выругался он и спросил:
— А позвольте узнать, что дает вам основание для такой самоуверенности, сэр? Мороз берет пальцы, а крокодил, к вашему сведению, откусывает целую ногу!
— Что вы знаете о морозе, мистер Ла Гардиа...— как бы про себя, тихо проговорил ГайсбертванЭгмонд.— Мой отец прожил нелегкую жизнь. Он был человеком старой закалки. Для меня жизнь отца —мера, его смерть — вызов. Я этот вызов принял, сэр.
— Гм... А кто была ваша мать?
— Простая женщина. Жизненные уроки до нее доходили не сразу, но однажды что-либо усвоив, она потом никогда не изменяла себе. Учила меня быть добрым и справедливым. Я не забыл ее, сэр.
Внезапная мысль осенила директора. Он поднял брови и наклонился через стол:
— Вы социалист или коммунист?
Ван Эгмонд усмехнулся.
— У меня просто не было случая проявлять доброту и сердечность. Вначале для проверки вы отправили меня в раскалённую пустыню, затем — в Гренландию, а теперь посылаете к зверям и дикарям Африки. Я полагаю, что в пустынях и джунглях социализм и коммунизм не понадобятся. Я — невключенец.
Ла Гардиа уперся в говорившего круглыми глазами.
— Что это такое?
— Я хочу прожить жизнь с чистыми руками и поэтому сознательно сторонюсь всякой борьбы, которая может их замарать. Мои руки чисты, а до чужих мне нет дела. Пусть каждый заботится сам о себе.
Несколько минут оба молчали. Ла Гардиа то разглядывал ванЭгмонда, то тер себе лоб и передвигал бумаги на столе. Наконец облегченно вздохнул.
— Да, да... Понимаю... Вот и прекрасно! Политические убеждения никому и нигде не нужны, а вам в Африке — меньше всего. Давайте договариваться. Вы едете в экваториальную Африку и забираетесь в самые недоступные и дикие уголки Сахары и Бельгийского Конго. Я отметил районы. С группой носильщиков пройдете пешком по указанной прямой линии: пересечете якобы совершенно непроходимые дебри Итурийских лесов. Будете делать снимки и зарисовки, имея в виду несколько авантюрных серий в стиле комиксов — развлекательные рассказы в рисунках и короткие объяснения к ним. Все должно быть сжато, динамично, увлекательно. Читатель, прочитав один номер газеты, должен ждать следующий. Поняли? Нет: Я объясню еще раз!
Ла Гардиа неторопливо докурил сигару.
— Наш мсье Рубинстейн владеет словом лучше вас, а наш мсье Даррье — выдающийся фотокорреспондент Франции. Но едва Робинсон заикнулся об Африке, как мсье Рубинстейн застонал, что у него хронический колит, а мсье Даррье — кривобок и ростом чуть выше моего стола. Их послать нельзя. Нам нужен белый господин, великолепный образчик нашей расы и культуры — среди черномазых он должен возвышаться, как белый утес, а толпы этих выродков должны безропотно повиноваться слабому движению его белой руки. На снимках вы должны проявлять чудеса храбрости в леденящих душу приключениях, самые красивые дикарки пусть всегда лежат у вашихног. Это — законное положение белого в Африке, это — его сила и слава! Теперь схватили мысль? А?!
Мы намерены выбросить кучу денег не только за работу и риск, но и за вашу наружность. Это Робинсон посоветовал мне взять именно вас, ванЭгмонд! Одобряю его выбор! Ну, теперь все понятно? Нас не интересует, будет ли все это правдой — кому она нужна? Нам требуются только потрясающие фотографии в подтверждение невероятного текста. Не щадя затрат, агентство облегчает вам выполнение этого задания: в Сахару вы попадете летом, в жару, в джунгли вы попадете зимой, в период дождей! Пусть на ваших снимках будут ужасы! Худейте, истощайтесь, страдайте, обрастайте щетиной, ходите в лохмотьях — это ударит зрителя по нервам! Идите не все! Мы спускаем вас в серый ад Сахары и зеленый ад Конго, так покажите же себя достойным доверия и денег, которые мы на вас тратим! Читатели должны сгорать от зависти и от восторга. Вот и все! В этом смысл командировки. Но для удачи и полного успеха вам следует прежде всего поработать над собой и перестроиться. Вы меня поняли? К черту всякую доброту и прочее! Для успеха вам требуется больше огонька, задора, дерзости, жестокости белого человека, черт побери... Перчика, мистер ванЭгмонд, побольше перчика! Ну, ясно, наконец? А?
Большой и спокойный ванЭгмонд уже направлялся к двери, а маленький Ла Гардиа все еще возбужденно кричал ему вслед:
— Перчика! Черт побери, не жалейте перчика!
Жаркий и пыльный вечер. Сад Тюильри. Сквозь дым и чад над Сеной устало повисла никому здесь не нужная рябая луна, закрылись киоски с мороженым, уехал на тележке балаганчик с кукольной сценой, и разбрелись по домам мамы и дети, влюблённые в темных уголках сада прильнули друг к другу и уплыли в сладкое небытие под трели шалопая-соловья, залетевшего в центр города явно по ошибке, а высокий человек сидел на дальней скамейке и думал о жизни. В душном автомобильном чаду парижской ночи он творил над собою пристрастный суд, точно руками ощупывал все пережитое. И вдруг ему вспомнилось море...
Если наклониться к пароходным перилам, положить голову на руки и глядеть через борт на воду, то откроется полная внутреннего значения картина рождения и гибели волн.
Вот впереди из-под острого корабельного носа поднимается юная волна. В избытке сил она встает на дыбы и яростно бьет в спину другую, стараясь подмять ее под себя, спеша занять чужое место. Смотрите, она уже проплывает мимо, гордая и могучая, самая высокая и самая сильная! Но следите дальше, понаблюдайте до конца: сзади ее догоняет новая волна, более свежая, молодая и пробойная... Они сшибаются в остервенеломборении... Яростно летят вверх сверкающие на солнце брызги. Какое великолепие! Какой порыв! Но в этом взлете растрачены силы, бурного движения уже нет. Позади вьется только хвост пены, сначала игривой и белоснежной, потом вялой и серой. Наконец ничего не остается, кроме пузырей, лениво покачивающихся на мелкой ряби.
Отец Гайсберта был настоящим голландцем— долговязым и широкоплечим, с длинным красным носом и черными лохматыми бровями. Иными словами, достойным представителем рода, в котором вот уже сотни лет все парни становятся моряками, а девушки —женами и матерями моряков. Родился Карел ванЭгмонд именно так, как полагается: в открытом океане, в свирепую бурю. Бабушка возвращалась из Суринама, сроки были вычислены правильно, но мощный вал так тряхнул судно, что бедная женщина слетела с койки на пол и ребенок появился на свет несколько преждевременно. С тех пор всю жизнь отец спешил, покачивался и шумел, и сын помнил его как олицетворение безудержного порыва и необузданной силы. Попросту говоря, Карел ванЭгмонд был буяном и пьяницей.
Их квартира в Амстердаме была образцом голландского уюта и мира. Мать коротала время вязанием кружев, сын рисовал или водил по полу кораблики. Но раз в месяц, а то и реже с улицы раздавался гром ударов — кто-то колотил морскими сапогами в дубовую дверь. Мать бледнела, быстро крестилась и, шепча молитву, просовывала в окно (спальня помещалась на четвертом этаже) длинный шест с косо насаженным зеркалом; такие шесты с зеркалами уже торчали из окон соседей. Во всех стёклах отражалось одно и то же — кирпичный тротуар, который хозяйки по субботам моют здесь щетками и мылом, и нескладная долговязая фигура моряка, само собой разумеется, сильно выпившего. Мать дергала проволоку протянутую вдоль лестницы вниз к входной двери, в передней появлялся сначала длинный красный нос, затем брови-щетки и, наконец, сам геерсхиппер (господин шкипер) с двумя сундучками: большим —с подарками для жены и сына и маленьким — с книгами и скудными пожитками.
- Гетзеекомт! (море идет!)— орал отец снизу, а мать тихонько добавляла сверху:
- Май зееванрампен! (моё море забот!)
Немедленно начинался тарарам. Голландские квартиры построены по вертикали, так что каждая комната расположена на своем этаже: четыре комнаты — три узкие и очень крутые лестницы. И вот морские сапоги грохочут вверх и вниз, к ночи отдыхающий моряк уже съезжал по ступенькам только сидя, но неизменно целый день в квартире гремела старинная пиратская песенка:
Кто первый нанес ему рану,
За этим никто не следил,
Но каждый свой нож капитану
С проклятием в тело вонзил!
Эту неделю мать и сын почти не спали, потому что ночью полицейские привозили почтенного геерасхиппера мокрого и покрытого зеленой тиной (его вылавливали по очереди из всех каналов, а их в Амстердаме немало), или же отдыхающий совсем исчезал из дома, но зато в дом беспрерывной чередой врывались незнакомые люди с мастерски поставленными синяками и оторванными рукавами, которые они совали матери в лицо. Эти пришельцы служили компасом, который безошибочно указывал очередной рейс бравого моряка и все порты захода.
Последний вечер Карел ванЭгмонд посвящал семье. Побрившись, чисто одетый, он сидел у стола и громко читал главу из Библии, снабжал ее пояснениями для вящего вразумления жены и сына. Сын слушал с интересом, мать незаметно крестилась, когда у проповедника нечаянно срывалось весьма крепкое словцо. Затем моряк открывал свои книги и приступал к занятиям: он учился всю жизнь и, начав морскую службу юнгой, кончил капитаном дальнего плавания. Засыпая, мальчик следил за черным корявым пальцем, медленно ползавшим по страницам, пропитанным соленой влагой. После занятия отец аккуратно укладывал Библию и книги в свой маленький сундучок и всю ночь сидел в кресле, глядя на спящих жену и сына. Наутро, открывая глаза, маленький Гай прежде всего встречал его задумчивый, пристальный взгляд. Расставание было немногословным и коротким, но едва муж исчезал, как появлялись соседки, и жена с плачем начинала подробно живописать все перипетии этой бурной недели. Все рыдали так горько и долго, что, не выдержав, к ним присоединялся и мальчик, и в тихой уютной комнатке много дней подряд слышался только плач, молитвы и сморканье.
— Де схаймер, де схаймер! (пират) — повторяли все хором. Так в семье Карела ванЭгмонда стали называть Пиратом. Как настоящий голландец, геерсхиппер был немногословен.
Но он был голландцем и любил пошутить. Только какими странными казались иногда его шутки!.. Когда бравый моряк отличился при спасении погибающих, королева наградила его медалью и пожелала лично вручить ее герою, который простудился и лежал тяжело больной в морском госпитале.
— Что вы почувствовали, когда так смело бросились в ледяную воду? — снисходительно промямлила королева, и все присутствующие обратили улыбающиеся дородные лица к больному. Черная голова, исхлестанная морем и ветром, бессильно лежала на белой подушке, но морской волк скосил прищуренные глаза и процедил сквозь зубы:
— Почувствовал себя мокрым, ваше величество.
Это была старая шутка, но она прозвучала как вызов.
Высокие посетительницы недовольно удалились. Сын стоял рядом и с восторгом глядел на королеву. Ответ поразил и его, мальчик взглянул на отца и вдруг заметил злую насмешку, горевшую в глубоко запавших глазах. Почему? Отчего? Был 1907 год, в этой мирной стране сыра, тюльпанов и селедок все обожали свою повелительницу. Так всегда казалось... И вдруг...
— Пират! Пират!— горестно повторяла мать, таща сына домой.
Вот именно тогда подрастающий Гай почувствовал, что не все благополучно в этом мире, где кроме сыра, тюльпанов и селёдок живут, трудятся и страдают люди.
Умер Пират совершенно по-голландски. В 1917 году он командовал грузовым судном, старой калошей, под таким милым голландсому сердцу названием: «ГетБонт Ку» (пестрая корова). Дело было зимой, стоял непроглядный туман. В Ла-Манше огромный немецкий угольщик пропорола «Пестрой корове» бок, она сразу плюхнулась на колени и приготовилась испустить дух. Капитан в эту минуту находился в своей каюте. Он рванулся было наверх, но по большому крену понял, что вторую шлюпку спустить уже невозможно и его личная судьба решена. Тогда старый моряк молниеносно стянул с себя рабочую куртку и надел мундир с медалью. Первую шлюпку удалось успешно посадить на воду только потому, что капитан остался на мостике и еще управлял рулем и машиной: он отчаяннопытался замедлить грозное нарастание крена и одновременно выпускал из котлов пар, чтобы ослабить силу взрыва. Между тем крен увеличился настолько, что бочки и ящики покатились по палубе на людей, которые на четвереньках ползли к шлюпке и становились в ней, плотно прижавшись друг к другу и охватившись руками; два человека не поместились и бултыхались в ледяной воде за бортом шлюпки — чьи-то заскорузлые татуированные руки держали их за волосы. Тонущее судно накренилось настолько, что капитан скользнул к фальшборту, но уцепился за него и, повиснув над водой, продолжал командовать.
— Отваливайте ко всем чертям! — багровея от натуги, орал он вниз.
— Сейчас взорвутся котлы, вас затянет в водоворот!
Перегруженная шлюпка медленно и тяжело отчалила. Кто-то стал грести одним веслом... Черно-желтый туман приготовился навсегда разделить «Пеструю корову» и шлюпку. Шипение пара смолкло. Воцарилась мертвая тишина, судно уходило под воду. Наступила минута прощания... Люди высвободили правые руки и начали креститься, толстый повар (он один знал нужную молитву), барахтаясь в воде, страшным голосом запел: «Ныне отпущаеши...» Тогда Пират неожиданно снова крикнул:
— Стойте! Я хочу сказать что-то...
Это был наплыв слабости, победа человеческого. Люди подняли полные слез глаза, чтобы принять завещание жене и сыну и последний привет товарищам.
Но Пират уже овладел собой.
— Дьявольский туман...— едва слышно прохрипел он, погружаясь в воду, и все те, кто, стоя, покачивались в лодке,обхватив друг друга руками, и те, кто пускал пузыри в ледяной воде и кого держали за волосы сильные мозолистые руки,— все дружно и твердо, как клятву верности, гаркнули над опустевшей гладью воды:
— Правильно, гееркапитейн!
Мать Гайсберта тоже была настоящей голландкой — маленькой, кругленькой и беленькой, как несколько сыров, поставленных друг на друга. И не мудрено: не одну сотню лет все поколения ее рода занимались сыроварением. С детства сын помнил эти места в северной части страны: по унылой низменности бродили стада пестрых коров. Вот деревня — крепкие раскоряченные дома, похожие на молочных коров; на улице запах сыра. Дом, в котором родилась бабушка, был наполнен предметами, нужными в производстве сыра, и каждое название здесь обязательно начинается с приставки каас (сыр, сырный)— каасмес, каассхвал, каасперс. Даже мухи здесь не просто мухи, а каасфлиг — сырные мухи, и сам хозяин не просто мужик, а каасбур — сырный мужик. Бабушка с часу на час ожидала начала родов, и как раз в это время сырная масса вдруг перестала всходить: это означало выход товара второго сорта вместо экстра! Послышались крепкие словечки, все заметались, и в суматохе родилась мать Гая. Девочку назвали Екатериной, а в Голландии смешных, кругленьких женщин считают настоящими голландками и величают голландсКатье; конечно, мать Гая тоже стала голландсКатье, а потом для полного сходства ее перекрестили в Каасье, и так она на всю жизнь осталась Сырочком.
Известие о гибели мужа она приняла спокойно. Судебное следствие длилось несколько недель, кое-кто из команды перенёс воспаление легких, остальные занимались составлением счетов страховой компании на вещи, которых у них никогда не было. Но когда деловая сторона трагедии была закончена, команда явилась к вдове капитана. Татуированные мозолистые руки водрузили на кладбище крест над могилой, в которой никто не лежал. Стоя у креста, вдова наблюдала, как эти большие и нескладные люди неловко опустились на колени, как повар, который единственный знал нужную молитву, опять пропел ее, и люди стали креститься черными, заскорузлыми пальцами, похожими на тот, который бродил когда-то по страницам книги, пропитанной соленой водой; женщина увидела их глаза: детские, наивные и чистые, полные непоколебимой силы.
- Они, эти глаза, нанесли мне удар, от которого я как будто бы проснулась,— говорила потом она. Мать решила оторвать сына от моря, а для этого нужно было его учить, что, естественно, требовало денег. Поэтому вдова отправилась за помощью к своему брату Клаасу, который унаследовал их родовую ферму после смерти отца и сталкаасбуром.
Дядя Клаас, которого по смыслу и по созвучию давно уже все величали Каасом, накануне отвез в город и удачно продал большую партию товара. Теперь он сидел на старинном тяжёлом стуле у старинного тяжелого стола и пил еневер 9можжевеловая водка) из свинцовой кружки. Дядя Сыр тоже был голландцем и тожелюбил пошутить.
— Я уверен, что твой бездельник попросту был так пьян, что не смог сползти с мостика в лодку,— подмигнув, захохотал сырный мужик и закусил водку сырой ветчиной.
— От моего взгляда это животное, конечно, должно было бы превратиться в пепел,—рассказывала потом вдова,—но теперь не библейские времена, и мой взгляд не обладал такой силой. Но зато я сделала другое — шагнула вперед и отвесила ему оплеуху, но какую! Сам капитан ванЭгмонд не мог бы сделать этого лучше, а уж — бог свидетель! — в таком деле он был великим мастером!
Брат отца жил в Индии, он разбогател и порвал связи с бедными родственниками в Голландии. Полагаться на него не было оснований.
Так рухнули надежды на помощь. Мать и сын перебрались на юг. Мать поселилась в зееландской деревеньке и занялась вязанием кружев, которые скупали спекулянты и выгодно перепродавали как брюссельские; сын жил в пансионе при одной роттердамской школе. Потом ему всегда помнилась их комната,очень маленькая и чистенькая. У окна в черном платье всегда сидела мать. У нее тогда уже началась чахотка. С утра и до вечера она вязала, вязала, вязала, добывая деньги для воспитания сына. Но было у вдовы и развлечение. Иногда она опускала работу на колени и поднимала голову: прямо перед ней висел портрет мужа, увитый пеной тончайших кружев с одним только ясно читаемым словом — хелд (герой). Так проходили месяцы, так прошли годы.
Отец и раньше всегда отсутствовал, а потому воспитывала Гайсберта мать. Она воспитывала мальчика не по книгам, ноее практические уроки осели в его памяти прочно. Он вспоминал о них с благодарностью и улыбкой.
В мокрый зимний день шел он с матерью по низкому берегу канала. Впереди бежали школьники и шалили. Один поскользнулся и упал в воду. Гай инстинктивно сделал движение помочь, но вода холодна и капал глубок. Сын капитана заметался в нерешительности и растерянно смотрел, как тепло одетый мальчик тяжело барахтался в темной воде, над которой висел легкий зимний туман.
— Ну, что же ты! — закричала мать. Она вдруг побледнела, как мел.
Сын переступал с ноги на ногу.
— Ты не сын своего отца! Трус! — И мать подняла руку, чтобы дать сыну пощечину.
Сбросив пальто и ботинки, Гай прыгнул в воду. Мать протянула ручку зонтика, которую он крепко схватил одной рукой, а упавшего — другой. Он видел над собой большие глаза— светло-серые, ставшие вдруг черными. Когда мальчики выбрались на берег, мать обняла их и заплакала...
Гай вспомнил, как однажды, показав матери новые рисунки, он сидел на полу, положив голову на родные, теплые колени. Мать гладила волосы сына, и его охватила сладкая дремота.
— Ты знаешь, Гай, я хочу, чтобы ты вырос... И чтобы этого никогда не было!
— Чего? — сквозь дрему тянет сын, нежась под лаской тонких пальцев.— Моря?
Пауза.
— Нет,— задумчиво прошептала мать,— не моря. Хотя твой отец погиб на море. Я хочу, чтобы люди были другими. Я думаю не только о твоем отце, но и о моем брате... О тех матросах перед пустой могилой... О всех людях... Я хочу, чтобы они лучше жили. Гай... Чтобы они поняли что-то...
— Но что именно, мама?
— Я сама не знаю. Этого никто не знает вокруг, и все живут так плохо...
Она взяла голову сына, повернула к себе и, наклонившись, долго смотрела ему в глаза. Потом проговорила страстно:
— Но ты, ты, Гай, должен узнать. Ты должен, мой мальчик! Помни: я ращу тебя только для этого! Стань искателем и найди светлую правду! Обещаешь?
Незадолго перед войной в этих местах случилось страшное наводнение: ночью в сильную бурю море прорвало плотину и затопило деревни. В неприглядной тьме плавали люди и скот, люльки с детьми и кресты с могил. Гаи смог приехать Роттердама, только когда немного откачали воду. В кустах он нашел тело матери: она лежала навзничь, глядя невидящими глазами в небо, на губах светилась улыбка, руки судорожно прижимали к груди раму, в которой уже не осталось фотографии. Но лента кружев сохранилась, она обвилась вокруг груди матери, и сын прочел знакомое слово: «Герой».
Оставшись сиротой, подросток по примеру отца поступил юнгой на корабль. Началась тяжелая трудовая жизнь. Но для здорового парня физический труд — радость, а опасности матросской жизни кажутся лишь романтикой, которая украшает существование. За годы плавания молодой человек пережил три кораблекрушения; все на парусных судах, зимой и ночью. Три раза в жизни он, вынырнув на поверхность, видел над головой падающий снег, а вокруг —ревущее море. Описать свои переживания он не смог; он даже редко вспоминал ужас этих мгновений... Но забыть их было нельзя, потому что испытанияна море оказались жизненной школой.
Была у молодого моряка и тайна — рисование. С непреодолимой силой страсть к рисованию принуждала Гая брать в грубые пальцы карандаш или уголек и украдкой делать зарисовки того, что он видел вокруг себя. Потом он купил акварельные краски и, не обращая внимания на насмешки товарищей, все свободные часы отдавал упорной работе — ощупью искал пути к овладению техникой. Купил объемистый самоучитель, и дело пошло быстрее. Наконец с сердечным трепетом приобрел мольберт, палитру, масляные краски и холст: это был первый по-настоящему счастливый день после смерти матери.
Однажды случайный пассажир обратил внимание на работы молодого художника-моряка и рассказал, как ему следует попытаться найти путь к публике. Время шло, ГайсбертванЭгмонд побывал во всех частях света, в Австралии удачно выставил пейзажи, написанные на Шпицбергене, а яркие акварели, вывезенные с Цейлона, дали ему новую радость — в Нью-Йорке в газетной заметке было вскользь упомянуто его имя! Позднее он увлекся фотографией и попробовал писать к своим работам тексты, нечто вроде коротеньких новелл. Редакции их заметили. Гайсберт стал известным разъездным корреспондентом Международного агентства печати и фото-информации.
Раза два в Нью-Йорке и Париже Гайсберт едва не женился. Это были милые девушки, но бедные, как и он сам: они шли по жизни словно по канату в цирке —внизу всех подстерегала пропасть безработицы. Пока жених копил деньги, невесты успевали выйти замуж задругих, уже скопивших капиталец, в этом мире борьбы они боялись упустить свое счастье.
Теперь, сидя в парижском парке, Гайсберт представлял свою жизнь, как хвост пузырей за идущим судном.
Луна канула в пласты горячей пыли. Стало совсем темно, только небо над городом окрасилось багровыми бликами. Большой человек встал, некоторое время глядел на тусклые звезды, потом засмеялся: «Да здравствует путевка в ад!» — и бодро зашагал к выходу.



 

Глава вторая. ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Если особенности всех средиземноморских портов сложитьвместе и хорошенько перемешать, получится предвоенный Алжир — торговый порт без собственного национального лица —ни французский, ни арабский. Как всякий южный город у моря, он группами и рядами белых домов, словно пенными гребнями волн, ниспадает к синей воде. Издали он похож на французский Марсель, испанскую Барселону, итальянскую Геную,греческий Пирей. Бульвары, кафе с пестрыми тентами над столиками на тротуарах, шумная толпа — все это напоминаетФранцию, только итальянцев и испанцев здесь значительнобольше. А арабы? Да, они работают в порту, чистят прохожимобувь в центре города, и не раз, проходя мимо заднего подъезда большой гостиницы, ГайсбертванЭгмонд видел арабов,разгружавших мясо и овощи. Говорили они вполголоса и явноспешили поскорее закончить дело и убраться прочь.
Есть тут, как и всюду на Ближнем Востоке, пестрый и крикливый местный рынок, а близ него —сырые улочки, похожиена щели; обычно они узкими лестницами поднимаются вверхк окраинам или спускаются вниз к центру. Но эта, зажатаяв тиски белого сияющего города арабская часть показаласьванЭгмонду неестественной и даже неуместной — как музейное гетто, сохраняемое на забаву туристам.
«Не то, не то,—с раздражением повторял он себе.— Мне нужна настоящая Африка и подлинная жизнь. Видно, настоящий арабский Алжир—это не город, а провинция, где французов мало, это —Сахара. Надо скорее перевалить через горы и вырваться наволю, в пустыню! Там я найду то, что ищу. А здесь только теряю время — смотреть или слушать здесь нечего!»
Однако он ошибся: где люди, там всегда есть что посмотреть и послушать!
Город Алжир запомнился ванЭгмонду по трем случайным встречам. Вначале они показались ему не стоящими внимания,но позднее, после знакомства с настоящей Африкой, выросли до значения символа: три сценки, хорошо отобразившие то, что ему пришлось увидеть позднее.
На другой день после прибытия, слоняясь с фотоаппаратом по убогим переулкам арабской части города, Гай увидел двух одетых по-европейски молодых людей, бегущих сквозь толпу от французских полицейских. Падкая на зрелища и бестолковая толпа случайных зевак ловко расступилась перед бегущими и не менее ловко сомкнулась за ними, прикрыв собою беглецов. Гаю даже показалось, что до появления этих молодыхлюдей прохожих было мало, и тут они будто выросли из-подплит мостовой и стали стеной перед полицейскими. Сыпалисьудары, звучали хриплые французские проклятия, но молчаливые прохожие, не сопротивляясь, подставляли головы, спиныи плечи, путаясь в ногах у преследователей и создавая толчею.Молодые люди скрылись. Разъяренные полицейские потащилина расправу случайно захваченных людей.
Гай зашел в бар. Не понимая смысла происшествия, он,однако, успел заснять его. Хозяин, смуглый испанец, назвавшийся Районом Жиасом, объяснил Гаю.
— Мы, алжирские французы, прекрасно знаем, что черномазые— наши враги. Они притворяются покорными и молчат,но именно эти случайные прохожие помогли двум молодцамудрать. Это — арабская форма борьбы с нами. А бежавшие —агитаторы, бунтовщики! Их усилиями готовятся вооруженныенападения на полицейские посты, патрули, укрепленные точки,склады. После подавления недавнего восстания Абд эль-Крима политическое брожение имеет скрытые формы, но, мсье, мыживем на вулкане и никогда этого не забываем! Помните о неми вы! Будете путешествовать по Африке —никогда не верьтетуземцам и не становитесь к ним спиной — в прямом или переносном смысле. Римляне говорили: «Сколько рабов — столько врагов». Алжирцы плохие рабы. Значит —хорошие враги, не так ли?
На веранде модного кафе в центре города какой-то молодой человек, щеголяя своим парижским выговором и изысканностью оборотов речи, долго болтал с ванЭгмондом о прелестях Парижа. Он убеждал репортера поскорее вернуться в Европу и выражал удивление, что культурный человек добровольно отважился на такое путешествие. Гайсберт не стал спорить, он только подумал: «Французы всюду остаются французами, и этот парижанин-самый типичный из всех моихпарижских знакомых».
На прощание молодой человек представился:
— Адвокат Сиди Абу Яхья!
«Так вот почему я так мало встречал культурных арабов! - понял Гайсберт.— Они, конечно, есть, но многие из них — перекрашенные. Этот адвокат — опасный враг тех двух молодцов, которые спасались от полиции в сыром переулке! Так ктоже тут настоящий араб —те двое или этот? Где искать настоящего человека Африки?»
В порту француз-надсмотрщик больно ударил араба-грузчика суковатой палкой по тощим голым ногам. Грузчик, скорчившись пополам, тащил вещи Гайсберта. Когда все было уложено в грузовик, Гай заплатил рабочему преувеличенно многои даже дружески похлопал его по плечу: не расстраивайся,мол, парень! Оборванец резанул «доброго» иностранца глазами, как ножом, небрежно отсчитал сдачу, снял со своегоплеча чужую руку и процедил сквозь зубы:
— Иди, иди... Ну...
И Гай опустил голову и пошел прочь...
Так встретила его Африка.
Ночь была душной и долгой. Утром, едва проводники прокричали название конечной станции: «Туггурт! Туггурт!» — онпотушил сигарету и вышел на перрон.
Грузовичок доставил его на окраину городка к автобазе.Гай остановился, пораженный: прямо в него уперлась мертвыми глазами Сахара. Бесконечная, бескрайняя, беспредельная.Почти белая вблизи, бледно-розовая к горизонту. Пыль неподвижно висела в воздухе, и потому небо казалось низким и серым, как свод жарко натопленной печи.Мертвый зной. Мертвая тишина.
— Добрый день, мсье! Разрешите представиться: ДиноБонелли, агент местной базы Акционерного общества транссахарского сообщения. К вашим услугам.
Потный, слегка обрюзгший человек в опрятном белом костюме вежливо приподнял форменную фуражку. Во рту торчала коротенькая трубочка, на кисти правой руки синелвытатуированный якорь. Добродушный малый, этакий морскойволк в отставке.
Гай был искренне обрадован появлением агента и теперьухватился за него, как за спасательный круг: мучительныевопросы вдруг потеряли свою остроту.
Когда мы выезжаем? Где бы устроиться до отъезда? Можно ли помыться?
- Не спешите, дорогой мсье, не спешите! Нужно все обдумать и обеспечить вам как можно больше удобств! — Бонелли говорил спокойно, с приятной, благожелательной улыбкой,посасывая трубочку, осмотрел багаж ванЭгмонда.
—У вас много вещей, вот в чем беда. Мы обслуживаем чиновников,военных коммерсантов: этот народ путешествует налегке!Пассажиров усаживаем на вездеход, а их тощий багаж грузим на прицеп. Обычно места хватает, но вот что делать с вами —ума не приложу.
Он задумчиво смотрел на гору ящиков и чемоданов, точнона глаз определял их вес и объем.
Так они болтали и курили. Бонелли дал знак рукой,и к ним подбежали рабочие-французы в синих комбинезонахи с веселой руганью ловко уложили багаж под навес. И странно—Сахара как будто начала терять свой грозный смысл.
«Кук и компания сделают свое дело!» —думал Гай, приободрясь: у него в кармане шуршала пачка разноцветных билетови квитанций.
- Новички не знают, что все предметы обихода можно получить в лавочке у озера Чад, на берегу реки Конго и в лесахГабона. Но кое-что приходится тащить издалека. Осторожнее,ребята! Не спешите! Что у вас в этом ящике?
— Тут оружие... Здесь киноаппарат и кассеты. Вон втом футляре — бумага, краски и кисти... Ну, и платье, конечно.
— Хорошо,— кивнул Бонелли,— очень хорошо, мсье. Старый африканец — всегда щеголь. Секрет нашего щегольстванужно знать, и я вам его открою: здесь импонируют люди, неделающие скидки на местные условия. Понятна ли моя мысль?Нет? Я объясню. Туземцы очень чутки к проявлению расхлябанности, у них наметанный глаз и удивительное умение замечать мелочи. При первых же признаках опущенности белого,дисциплина черного немедленно ослабевает. В Африке вы—начальник, большой человек. Поняли?
- Боюсь, что все это не нужно — настоящей Африки уженет! Гай вынул из кармана разноцветную пачку билетов,талонов и пропусков.
Бонелли остановился, резко сплюнул. Трубочкой ткнулв пространство:
— А это? Видите?
Гай оглянулся: как жерло добела раскаленной печи, пылала вокруг Сахара. Густой воздух медленно струился вверх от белой земли в пустое небо. Гай потрогал грудь — кровь с трудом переливалась в отяжелевшем теле, как будто невыносимый груз навалился на голову и плечи. Он поднял лицо - прямо над его головой сквозь неподвижное раскаленное марево беспощадно жгло остервенелое солнце.
Бонеллиусмехнулся.
— Крематорий готов — полезайте! Еще вчера вас никто незаметил бы в толпе пассажиров. Но сегодня произошла перемена: вы уже не простой пассажир, а белый, потому чтоздесь — порог Черной Африки. Сейчас много командовать ненужно — вокруг вас пока мы, европейцы, и вся наша техника.Но с каждым шагом нас будет все меньше и меньше. Условиясуществования станут незнакомыми и трудными, и когда-нибудь, возможно очень скоро, наступит время, когда вам придется бороться за свою жизнь. Ну, все ясно, мой молодойафриканец?
Гай устроился в гостинице при автобазе и недурно освежился: оказалось, что поблизости бьет артезианский колодецс холодной и чистой водой. Побрился, тщательно причесался,надел легкий костюм и шлем, и, когда не совсем уверенно вышел во двор, все вежливо сняли шляпы. Сенегальский стрелокс медной серьгой в черном ухе выпучил глаза и оторопелоотдал честь. Напрасно исподтишка Гай наблюдал за выражением лиц — усмешек не было, он находился в преддверии другого мира. Европа кончилась.
Двор автобазы окружали дома и навесы для машин. В просветах между постройками виднелась раскаленная белая даль,но такими узкими полосками, что зажатая в тиски пустыняне казалась жуткой.
Началась подготовка к походу. После недолгих колебанийбыло решено пустить новую трехосную машину вне расписания, благо, нашлись еще двое попутчиков почти без багажа.В пробный рейс ее поведет сам Бонелли, который обязан время от времени проверять работу всей линии. А пока новоиспеченного африканца в обязательном порядке направили намедицинский пункт. Доктор Паскье оказался немного смешным старым служакой в потертом костюме и стоптанных белых туфлях. Он подробно ознакомил путешественника с последствиями укусов насекомых, с сонной болезнью, лоа-лоаи многими другими страшными заболеваниями.
— Обращаю внимание на этого паука. Его укус смертелен.Запомните общий вид и темную окраску спины — это можетспасти вам жизнь. Паук прыгает. Если увидите его вблизи,особенно ночью,— не шевелитесь! Вот, держите — это шприцс противоядиями. Инструкции приложены. Заучите их назубок! Потом искать и читать их будет поздно!
Обедали на пыльной крыше, под тентом, политым водой. Гай пригласил к своему столу Бонелли и доктора Паскье.
- Я вижу у вас на руке татуированныи якорек, мсье Бонелли—сказал Гай.
—Очень рад встретить моряка у порога Сахары: я сам несколько лет плавал. Ну, расскажите-ка что-нибудь из ваших морских приключений! Я в долгу не останусь!
Но доктор, уже чуть опьяневший, расхохотался:
- Какой Дино моряк — ведь он плавал в луже на яичнойскорлупе!
— Как так?
- Очень просто. Расскажи-ка, Дино!
- У меня было собственное суденышко — моторная шхуна. Я ходил вдоль Кавказского побережья, это на Черном море, в России, мсье. После революции все кончилось — шхунабыла национализирована, я нищим едва выбрался за границу.
— Интересно, как же вы попали в Африку?
Вместо ответа Бонелли степенно вынул старенькое потертоепортмоне и сдержанно сказал:
— Пора кончать! Нам, африканским служакам, не следуетувлекаться: деньгами нас не балуют.
Гай заплатил. Все встали.
— Мсье ванЭгмонд,— сказал Бонелли, закуривая трубку,— зайдите ко мне подписать документы. Затем даю вамровно час, и мы трогаемся.
— Вот страховой полис на имущество и жизнь. Советуюподписать: мало ли что случится в пути.
— Слава богу, родственников у меня нет и радоваться моей смерти некому,—засмеялся Гай и небрежно махнул рукой.
— Как угодно. Мы, французы, не делаем и шагу без страховки.
— Французы —устрицы, их не оторвешь от места, к которому они приросли. А мы с вами —другое дело! Голландцыи итальянцы легки на подъем.
Лицо Бонелли стало вдруг серьезным. Он вынул трубкуизо рта, подтянулся и отчеканил медленно, веско, почти торжественно:
— В Алжире много французских граждан итальянского происхождения, но мы не итальянцы, а французы, и, осмелюсьутверждать, хорошие французы. Взгляните-ка на моих двух братьев.— На стене в его конторе висели фотографии временпервой мировой войны. Два офицера во французской форместояли у орудий. Между порыжелыми карточками красиво вилась трехцветная ленточка.— Герои Вердена. Оба пали.
Голос этого обрюзгшего человека дрогнул. Он снял шляпу.
— Простите,— смущенно пролепетал Гай и крепко пожалему руку.
Солнце опустилось, сразу стало прохладнее. Гай поспешилво двор. И вовремя — все было готово к отъезду.
Вот и торжественный момент!
Вездеход подан. Пассажиры уселись на удобных скамейках, похожих на сиденья автобуса. Гай сел за Бонелли вместес другими пассажирами. Рядом с водителем долго устраивался коренастый пожилой мужчина с могучими усами и оловянным взглядом — Гастон. На минуту он привлек внимание Гая.
«Он пьян,— решил Гай.— Это наш штурман: перед его сиденьем штатив, видно, для астрономических инструментов. Мыбудем плыть в песчаном море по луне, звездам и солнцу!»
Последние сиреневые облака угасли. Появились крупныезвезды.Ни арабов в бурнусах, ни верблюдов. Звона бубенчиковтоже нет. У ворот стояла арабская девушка в белом м'лафа (чадра), но она была не из Шехерезады, судя по банке консервов в руках.
— Вперед!
Бонелли дал газ, поплыли облака синего зловонного дыма,вездеход с грохотом выехал за ворота.
Хвойные деревья и оливковые рощи, виноградники и плантации, обсаженные кипарисами, широкие шоссе и рекламыМашлен и Ройал-Шелл остались позади. Справа и слева потянулись южные склоны полупустыни, обжигаемые знойнымдыханием Сахары — сухие степи, там и сям группы низкорослых колючих деревьев. Стада стали мельче: коровы и лошади сменились овцами, потом козами, наконец исчезли и они.Автомобильная дорога потянулась по равнине, покрытой щебнем и песком, люди стали редким украшением пейзажа. Попадались лишь верблюды да куры, дикие, обтрепанные, серыеот пыли. Глинобитные дома незаметно перешли в плетенки из прутьев и листьев, а плетенки — в шалаши из смрадного тряпья, где три стороны завалены горячим песком и пылью, а с четвертой - торчит палка. Лучше всего устроились те, кто смог натянуть пестрое рванье на сухие кусты. Иногда среди голой степи возвышались развалины - остатки римскихгородов В одном месте Гай сфотографировал гордую и прекрасную колонну и перед ней — сделанный из тряпья шалаш,из которого были видны грязные тощие ноги. От римскойэпохи сохранился еще один многозначительный памятник —фоггары, остатки древних подземных водопроводных сооружений. На многие километры тянулись они во всех направлениях, кое-где осыпавшиеся и забытые, кое-где до сих пор шедшие в дело: в прохладных подземных коридорах ютилисьсемьи арабов, из ям торчали головы черномазых ребятишек.
Зной усилился. Иногда возникал южный ветерок и обжигал, но не лицо, как это бывает на юге Европы, а горло и легкие. Безлюдье. Пустота. Отсутствие условий для жизни властно господствовало в гнетущем пейзаже: теперь глаз воспринимал все живое с особой радостью, как привет и подарок.
У Гая под сиденьем находилась корзина. В ней — пресный сыр, сгущенное несладкое молоко, томатный сок и шоколад.
Сначала он держал наготове фотоаппарат и делал снимкипустыни. Но что снимать? Справа и слева, впереди и позади —всюду плоский и ровный каменистый грунт, скучный, как запыленный старый стол. Привалы однообразны. В хорошо обжитых французами оазисах умеренное любопытство взрослыхи восторг детворы. На фоне халатов приятно выделялись синие комбинезоны и белые костюмы французов. Сдача и приемпочты. Невкусная еда. Испорченный жарой отдых. И сновараскаленная ширь, бескрайняя пустота, серая, оранжеваяи желтая, почти белая и почти черная. Да, черная! В Сахарепутник видит все стадии разрушения каменных пород, причемщебень сверху покрыт темным налетом, который называетсяздесь загаром пустыни. Безлюдное пространство всегдабезотрадно, но ничего не может быть ужаснее плоской равнины покрытой насколько хватает глаз черным раскаленным щебнем! Машина шла по этим поджаренным и обугленнымкамням и оставляла за собой светло-серый след. Медленно менялись безжизненные тона, медленно проплывали мертвые скалы, камни и песок, но всегда неотступно бежала за машиной пыль.
Пыль, пыль, пыль, пыль... Гай угрюмо молчал.
Знойные дни и прохладные ночи менялись законной чередой. Белая машина, ставшая уже серой, неутомимо бежалавперед. Несмолкаемый грохот. Зловонный чад. Жарко. Пусто.Скучно.
Длительное автомобильное путешествие утомляет всегдаи везде, а трястись на грузовике по Сахаре — занятие и вовсене легкое. Плечом Гай упирался в железную подставку длярамы, на которой над головами путников был натянут тент. Наопоре болтался градусник, показывавший сорок четыре градуса. Сначала Гай развлекался тем, что считал, сколько раз приособенно резких толчках он ударялся головой о горячее железо, но, быстро насчитав первую тысячу, бросил это занятиеи нашел себе другое — воспоминания. Что же привело егок этой горячей железной опоре с болтающимся термометром?
Р-р-р-р...
Машина резко затормозила. В тяжелом воздухе повисликлубы синего дыма. Пассажиры недовольно подняли головы.
— Гастон, взгляни-ка вон туда!
Грязным пальцем Бонелли указал вперед. Усач молча посмотрел бычьим взглядом. Потом изрек:
— Они.
— В чем дело? Мотор испортился? — заволновались пассажиры.
Бонелли не спеша встал, вышел из машины, вынул из кобуры большой пистолет и ввел пулю в ствол. Осмотрев оружие, он, очевидно для пробы, выстрелил в землю. В мертвомбезмолвии пустыни выстрел прозвучал неприятно. Затем он,держа оружие наготове, приступил к отправлению маленькойестественной надобности. Между тем Гастон, порывшись подсиденьем, извлек из его недр пулемет, насадил на турель, заложил обойму и навел на цель. «Это охранник, а не штурман!»
Пассажиры совершенно растерялись.
Облачко пыли приближалось — уже можно было различитьтемные фигурки всадников на верблюдах.
Усач встал, снял пробковый шлем, широкими движениямивытер огромным пестрым платком пот — сначала с лица, потом с лысины, наконец, с багровой шеи. Надев шлем и подкрутив усы, он повернулся к безмолвным и бледным пассажирам:
— Господа пассажиры! Извольте залезть под скамьи.К нам приближаются туареги!
Так началось для ванЭгмонда знакомство с настоящейАфрикой.
Ошалев от жары, он не заметил, что ровная до сих порместность постепенно стала волнистой: каменистые холмыгряда за грядой тянулись поперек пути. Отряд туарегов остался в лощине, а трое двигались навстречу путникам, то скрываясь, то показываясь вновь, каждый раз все ближе и отчетливее.
Чего им надо?
А вот сейчас увидим.— Бонелли спокойно оперся локтемкузов автомобиля, держа пистолет наготове.
- Что советуете приготовить — фотоаппарат или браунинг?
— То и другое, мсье.
Вдруг совсем близко, шагах в двухстах, всадники вынырнули из-за камней и остановились: три яркие фигуры, точновырезанные из цветной бумаги и наклеенные на бледно-лиловое пламенное небо.
— Какая красота! — невольно вырвалось у ванЭгмонда.Непринужденно и легко, как будто паря в воздухе, сиделина верблюдах две тонкие гибкие фигуры, укутанные в белыеширокие халаты. На высоких копьях, пониже блестящих наконечников, трепетали бело-красные флажки. Лица были закрыты черно-синим покрывалом, через узкую прорезь светилисьвоспаленные красные глаза. Иссиня-черные волосы заплетеныво множество косичек, приподняты и пропущены сквозь чалму. Они развеваются над головой, как пучок живых змей.
Впереди воинов красовался их главарь. Верблюд светло-дымчатой масти, изогнув шею, дико косился на машину; бело-красная полосатая попона доходила почти до земли. Этотвсадник был одет богаче. Поверх белой одежды широкимискладками свободно драпировался черно-синий халат, на негобыла надета узкая пестрая туника, опоясанная бело-краснойлентой, шитой блестками и золотом; длинные концы этого пояса были повязаны крест-накрест через грудь и спину. Правойрукой всадник придерживал пугливое животное, левой — властно опирался на длинный прямой меч. Из-за спины виднелсябольшой желтый щит из шкуры какого-то животного с узорным кованым рисунком в виде креста. Лицо его было закрыто сначала белой, а поверх черной блестящей материей — лишь в узкую щель виднелась полоска темной кожи да два сверкающих глаза, красных от жары пустыни. Как и у воинов, над головой главаря развевался высокий султан синих змеек. Ничего мусульманского не было в фигурах всадников, это были скорее крестоносцы, прискакавшие из средневековья прямо к автомашине Общества транссахарского сообщения.
- Живописная тройка! – негромко и восхищенно прошептал один из пассажиров.
— Да, лихие наездники, настоящие дети пустыни,— подтвердил Бонелли.— Впереди феодал, по-здешнему — имаджег, а остальные — его вассалы, имгады. У одного из свиты у седла барабан — это тобол, знак власти этого сахарского барона.
— А цвет халатов имеет значение?
— Да. Некрашеная ткань дешевле, и ее носят простые воины и рабы, крашеная — дороже и всегда указывает на болеевысокое положение. У нашего барона сверху надета еще пестрая туника — ясно, что вдобавок ко всему он еще и щеголь.Впрочем, они здесь все щеголи, это их национальная слабость.Красные и белые полосы — его родовые цвета, что-то вродедворянского герба. Словом, вы передвинулись назад почти натысячу лет! Занятно, а?
— Чем же они живут в пустыне?
— Разбоем. Чего не смогут отнять — украдут, а если и украсть нельзя — тогда начинают торговать помаленьку. Народ верный данному слову и по-своему очень честный, но зеватьс ними нельзя. Сейчас мы увидим, зачем они тут.И действительно, главарь тронул поводья, и все трое сталиспускаться с холма к машине. Вот они уже совсем близко...
Усач, сидевший в машине, прицелился и щелкнул затворомпулемета. Гай услышал смех — это ехавший впереди вождьзасмеялся и натянул поводья. Камни брызнули из-под звонкихкопыт. Африканец поднял обе руки вверх, повернул их ладонямик европейцам и широко развел пальцы. Оба воина повторилиэто движение. Рукава их легких одежд упали до плеч, в пылающей синеве неба четко рисовались тонкие, точно обугленные, руки.Бонелли и Гастон в свою очередь подняли руки и развелипальцы.
— Господа, сделайте то же самое.
Пассажиры торопливо повиновались. Минута прошла в напряженном молчании — обе стороны словно оценивали другдруга.
— Мирные,— сказал Гай.
— Еще бы,— усмехнулся Бонелли,— видят Гастона и егоигрушку. А попадись мы им без оружия, небось не показалибы нам ладошки.
Главарь сделал знак рукой, и воины спешились, отстегнулиот седел корзины, расстелили коврик и высыпали на него изкорзин пеструю мелочь — сандалии из розового и зеленого сафьяна, изделия из черепаховой кости, цветные коробочкии кинжалы в ярких оправах. Когда товар был разложен, воины присели около ковра, а главарь стал рядом.
— Господа,— проговорил Бонелли,— мы с Гастоном прикроем тыл, а вы идите взглянуть на наших гостей! Подходите, не бойтесь. Давайте четверть запрошенной цены.
«Гм… - подумал Гай. – Кто же в Сахаре гости?»
Торговля закипела. Бонелли клевал носом. Гастон лениво наблюдал за туарегами, громко спорившими из-за цен, пассажиры копались в безделушках, разложенных на коврике,—мирная картина!
Для того чтобы лучше заснять туарегов и их диковинныйтовар Гай с аппаратом в руках сначала отошел в сторону, потом пригнулся к ковру. И, разгибая спину, вдруг заметилневероятное: главарь сахарских разбойников, гордо стоявшиймежду автомашиной и ковриком с пестрыми безделушками,незаметно попятился назад, вынул из рукава конверт и за спиной сунул его в руку Бонелли, который быстро спрятал конверт за пазуху. Все это произошло мгновенно. Потом Бонелли опять закрыл глаза, а туарег картинно замер в театральнойпозе. Никто, кроме Гая, ничего не заметил. Прошла минута,и Гай уже сам не знал — было ли это на самом деле, или всеэто ему только показалось от утомления и жары. «Но я же видел своими глазами... Конверт казенного вида... Чепуха! ВонБонелли клюет носом... Ах, черт... Чепуха! А впрочем... Нет,нет, не чепуха...»
Туарегов засняли в самых эффектных позах. Вот они ужеускакали прочь, и облако пыли растаяло вдали.Путешественники закурили, поели, выпили теплого винаи снова закурили. Шел оживленный разговор о туарегах, ихобразе жизни и обычаях. Усач рассказывал невероятные истории, которыми местные старожилы любят поражать новичков: как туареги украли у одного туриста жирно смазанныеботинки, сварили их и съели и т. д. и т. д.
Наконец все сели, и машина тронулась. «Сведения Гастона—болтовня. А каковы эти люди в самом деле?» — думал Гай и радовался, что скоро встретится с ними лицом к лицу,без опеки французов.
Машина быстро бежала, ныряя с холмов и снова взбираясь на вершины. Они становились выше и круче, воздух свежел. Вдали во мгле все яснее рисовались острые контуры высоких гор.
- Вот оно, осиное гнездо всех сахарских разбойников! — проговорил Бонелли, кивком головы указывая вперед.—Хоггар!
- Хоггар… Хоггар… — повторил Гай.—Ах, да! В Париже в конторе Кука специалист по Африке рекомендовал мне обязательно свернуть туда: «Сахарская Швейцария, незабываемые виды».
Бонелли добродушно расхохотался.
— Ну и сверните, в чем же дело? Не пожалеете, там интересного много. Только берегите кожу, мсье, чтобы в ней не образовалась лишняя дырка. Скоро мы доберемся до крепости, а оттуда идет старая проторенная дорога в горы. Хоггар — это чертово месиво из пропастей и скал, там и с самолета никого не заметишь. Воевать здесь тяжело. Нашу линию защищают ксары — крепости с глинобитными стенами. Гарнизонами стоят взводы Иностранного легиона и сенегальских стрелков. Крепости контролируют источники и дороги, между ними жить нельзя, нет воды — все колодцы засыпаны или отравлены. Понимаете? Искусственно создана мертвая зона. Только она и спасает нас! Вы изволите ехать по костям, мсье ванЭгмонд! Другое дело — Хоггар. Это — роскошная романтика! Вы же корреспондент, фотограф и художник? Так как же можно упустить такой лакомый кусок? А? Вас проводит итальянский граф Лоренцо, если он сейчас в крепости. Нас догоните со следующей машиной! Вы...
Водитель обернулся к Гаю. В ту же минуту раздался треск: машина налетела на камни. Гаю едва не выбило зубы о переднюю скамью. Бонелли, желая перевести мотор на малую скорость, дернул рукоятку и дал газ. Под пассажирами что-то заскрежетало, мотор пустил тучу зловонного дыма и смолк.
— Приехали! — недовольно пробурчал Гастон.— Наверно, обломались зубы дифференциала. Теперь полезай под кузов, болтун!
Сконфуженный Бонелли виновато молчал. Он осмотрел мотор, сел, снова дал газ, машина дернулась, но не пошла. Тогда, вздохнув и взяв ящик с инструментами, он полез под машину.
— Ну, как? — закричал усач через минуту.
— Пустяки. Сейчас тронемся.
Действительно, скоро торчавшие из-под кузова ноги зашевелились, Бонелли стал выползать наружу, но вдруг вскрикнул и судорожно рванулся.
— Скорпион! Укусил два раза... в грудь...
Лицо его побледнело, руки затряслись. Гай вынул ампулы и шприц, нашел в нагрудном кармане антискорпионнуюсыворотку Сарджента.
— Садитесь сюда, в тень. Снимите рубаху!
— Ох, не могу — больно, руки отнялись... Скорее!
Гай возился с ампулой. Потом присел поудобнее, выбрал место на груди и ввел под кожу иглу.
И заметил спрятанный за пазуху большой белый конверт.



 

Глава третья. ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЕННЫЕ.

И снова машина бежала, петляя по склонам холмов, взбираясь все выше и выше. Наконец, вершина. Впереди — глубокая долина, оттуда поднимался обжигающий жар. На дне ее ксар - крепость с глинобитными стенами, рядом дуар—маленький оазис, несколько покрытых пылью пальм, а между ними шалаши и шатры туземцев. Дальше —уступы диких гор, невиданные зубья, серые отвесные скалы, голые красновато-желтые груды камней и между ними ущелье, уходящее далеко влево, к главным вершинам.
Еще полчаса быстрого спуска —и вот машина въехала в широко раскрытые ворота. Со всех сторон сбежались солдаты.
Гай увидел вокруг грязные, потные, расчесанные лица, украшенные широкими улыбками искренней радости.
— Откуда?
— Вы —французы?
— Старые журналы есть?
— Дайте хоть вон ту газету!
— Что нового в мире?
Вопросы сыпались со всех сторон на скверном французском языке с итальянским, немецким, славянским и бог весть еще каким акцентом. Люди лезли на подножки машины, на прицеп с вещами. В один миг расхватаны сигареты. Киноаппарат Гая вызвал шумные споры.
— Это — Дебри, американская камера,— пояснил по-немецки рыжий веснушчатый человек, мотая головой, чтобы стряхнуть капли пота с носа.— Я знаю, сам когда-то был кинооператором в Копенгагене!
Покрывая шум, кто-то крикнул:
— Братцы, Сиф идет!
— Сиф идет! Сиф! — заволновалась толпа. Прокладывая путь локтями, к автомобилю протиснулсясержант.
— Это пошемупеспорядок? — с прусским выговором заорал он, поднявшись на подножку.— Штохотель? Пошель назад! Назад, доннерветтер!
Сержант прыгнул к одному солдату, к другому. Ударов не было видно: он прижимался к жертве толстым брюхом и коротким тупым толчком сбивал с ног. Одни упали, другие попятились, и сразу стало пусто вокруг машины —теперь солдаты стояли поодаль плотным кольцом, кое-кто взобрался даже на ящики, сложенные во дворе. Разговоры стихли.
Минуту сержант тяжело дышал — жирный живот и отвисшие груди бурно колыхались. Потом он щелкнул каблуками и представился Гаю:
— Сержант № 606 к вашим услугам!
— Отведите меня в комнату для приезжающих, пожалуйста. И передайте эту визитную карточку начальнику крепости.
Сиф пошел упругим и легким шагом, словно большое хищное животное. Едва Гай разложил вещи, как раздался стук в дверь. Снова Сиф.
— Господин лейтенант просит извинить его —он болен, лежит в постели. Завтра извольте пожаловать к завтраку! — и добавил: — Кстати, мсье, вы, кажется, голландец? Нужно послать вам денщика. Так хотелось бы подобрать земляка.
— Неужели здесь есть и голландцы?
— Мало. Условия непривлекательны для англичан и скандинавов, но все же попадаются: мы собираем коллекцию отбросов всех стран. Я вам пришлю сукиного сына нидерландского происхождения.
— Рядовой № 12488 к вашим услугам.
Долговязый белобрысый парень говорил по-фламандски.
— Очень приятно. Помогите мне устроиться. Вы — бельгиец?
— Был им при жизни. Теперь бывший бельгиец и бывший человек.— Солдат говорил равнодушно и с бессмысленной улыбкой. Он принялся за дело: распаковал чемодан, достал белье, разложил принадлежности туалета.
— Помыться здесь можно? — Сию минуту, мсье.
— Как мне называть вас?
— Я уже доложил вам: № 12488.
— Это длинно и непривычно. Не лучше ли по фамилии?
— В Иностранном легионе имен и фамилий иметь не положено, мсье. Подохнуть можно и под номером.
— Но все-таки...
— Зовите собачьей кличкой — Полканом или Жучкой.
— Не дурите.
— Ну, назовите меня каким-нибудь красивым словом... приятным...— Солдат на мгновенье задумался.— Например, Фрешером! Я —мсье Фрешер! Вот здорово!
— Черт побери,— удивился Гай,— но зовут же сержанта по фамилии, кажется, Сифом?
Солдат усмехнулся:
— Его прозвали Сифилисом, а сокращенно Сифом. Он очень гордится кличкой. Почти как усами. Они его радость, мсье.
— Что еще за радость?
— Радость? Это... Без нее тут не проживешь! Никак! Сейчас объясню, мсье.— Солдат работал руками быстро и ловко и так же быстро болтал, глядя на Гая все с той же неопределённой улыбкой.—Видите ли, мсье, когда человек оторвется от всего родногои останется в пустыне один... Ведь люди здесь особенные, дикари или номера, других нет... Ну, и смерть 8а каждым камнем... Три дня мы стоим в карауле здесь, на вышках, три дня патрулируем район, три дня отдыхаем. Патруль— это пеший взвод с пулеметами на верблюде. Растянется цепочкой и плетется по раскаленным камням, пока хватает сил в ногах. Впереди офицер, сзади капрал с пистолетом наготове. Оглядываться не приходится — сразу получишь пулю в спину! Вот и собираешь силы, все силы, какие есть, до самого крайнего предела, чтобы продержаться, дотащиться до цели, выжить. Туземцы не нападают в открытую. Идем — вдругцок! Из-за камней, понимаете? Кто-нибудь падает... «К оружию!», «Ложись!» Разворачиваемся на выстрел. Залегаем.
Никого нет. Тихо. Жар. Камни жгут тело. Полежим полчаса — больше невмоготу... И плетемся дальше.
— А разве боя не происходит?
— Обычно нет, массовое нападение на патруль вызовет для туземцев неприятные последствия — налет авиации, артиллерийский обстрел, аресты. А главное — запрещение жить в данном районе. Проклятые дикари знают это хорошо и гробят нас поодиночке. Пару убитых всегда спишут, тут начальство не возражает, это законная убыль, усушка-утруска или амортизация — так все смотрят на смерть легионера в пустыне.
— И что же дальше?
— Кто останется в живых, тот и выиграет в этой лотерее. До следующего раза, конечно. Мы подписываем контракт на пять лет. Полгода проходим подготовку на базе, четыре года мучаемся здесь: каждый шестой день — в патруль, на ловлю арабской или капральской пули.
— А отдых?
— Сегодня ночью вы с ним познакомитесь. Потом вспомните только, что здесь ложбина и нет движения воздуха. В стенах жарче, чем на открытом месте. Ну, увидите сами.
— Так чем же вы живете?
— Вскладчину даем объявления во французских газетах, просим прислать нам старые книги и журналы: «Солдаты Иностранного легиона, затерянные в песках Сахары, просят сердобольных господ и дам» и т. д. Бывает, что разжалобятся и высылают, случается даже, что пошлют что-нибудь пожрать к празднику. Завязывается переписка... Обмен фотографиями... Смотришь, а потом все заканчивается женитьбой!
— Как так?
— За полгода до окончания срока солдата переводят опять на базу. Там есть школа и мастерские — парня начинают учить чему-нибудь, дают в руки ремесло. В последний день вызывают к начальству, поздравляют и спрашивают имя и фамилию.
— Ага, вот вы когда вспоминаете, как вас зовут в самом деле, мсье Свежесть!
— Нет, мы выбираем новое имя, конечно, французское, и получаем на него паспорт. Мы — люди с дурным прошлым. Зачем же его связывать с будущим? Опять начинать старую жизнь — и это после стольких мучений? Нет, нет, мсье! Мы берем новое имя и отправляемся снова в жизнь, на поиски счастья.
— А деньги?
— Нам полагаются проездные до местожительства. Ну, мы все обязательно говорим, что родились в Папаэте.
— Где же это?
— Папаэте — какой-то город или остров, никто точно не знает... Но это самая отдаленная точка отсюда — на другой стороне земного шара. Получается кругленькая сумма, мсье! Прикарманиваем денежки — ив Париж!
Гай начал мыться. Мсье Свежесть помогал и болтал, болталбез умолку, видимо, наслаждаясь возможностью поговорить на родном языке. Через десять минут Гай уже знал всю его историю: он служил коммивояжером и растратил деньги своей фирмы. Спасаясь от тюрьмы, записался в легион и теперь горько жалел об этом: «Сумма была небольшая, мне дали бы годика два-три, а здесь я буду сидеть пять, да еще задней частью на сковородке! Хуже тюрьмы, клянусь вам, во сто крат хуже!»
— Постойте, так в чем же легионерская радость?
— Ах, да... я забыл... Как вам объяснить? Наша радость — это какая-нибудь игрушка, любимец... Забвение и обман самого себя... Поняли? Здесь все медленно сходят с ума, каждый на свой манер: один разводит цветы, другой держит обезьянку, третий отращивает усы. Вместо детей, мсье, понятно? Не дай бог, если с усами что-нибудь случится —Сиф от горя сдохнет, как собака! Ей-богу! Или вот числа: у Сифа хорошее число, а у меня — нет. Если сложить, то получится — 23. Что бы это значило?
— Не знаю.
— Но зато у меня пять цифр, а пятерка — счастье! Верно ведь? Я крепко надеюсь на пятерку. Хотя... Вот в прошлом году прибыл сюда один солдат — № 3555. Замечаете, пятерка—счастье, а их у него было три. Тройка — тоже счастье, по святой троице. И что же? В патруле он захотел пить, хлебнул воды из отравленного колодца и сдох. Как же тут верить? Во что? Сахара хоть кого собьет с толку! Однако я думаю, что на него тройка не распространяется — он был турок, а в святую троицу они не верят.
— Болтун, вы уже опять сбились на другое! Скажите-ка лучше, какое у вас хобби?
Гай стоял голый в тазу, солдат, взобравшись на стул, поливал его водой из кувшина. Поскольку его неумолчная болтовня оборвалась и перестала литься вода, Гай протер глаза от мыла и обернулся.
Земляк держался за грудь, лицо его светилось блаженством.
— Вот... Здесь...— бормотал он, торопливо отстегивая пуговицу кармана.— Смотрите сюда, дорогой мсье!
Гай вытянул шею. В мокрых худых руках виднелась коробочка со стеклянной крышкой.
— И вы успели списаться? Фотография заочной невесты, что ли? Поднесите ближе, ничего не видно!
В коробочке, поджав под себя когтистые ножки, сидел паук. Гай сразу узнал подлую тварь. Доктор Паскье в Турггурте предупреждал о смертельной опасности его укуса.
Гай качнулся прочь, вылез из таза. Минуту они молча рассматривали друг друга. Корреспондент стоял на полу голый и с намыленным лицом, солдат № 12488 возвышался на стуле с кувшином в одной руке и с пауком — в другой. Лицо его сияло.
— Это моя радость! — гордо говорил он, ласково заглядывая в коробочку.— Его зовут Гай, как и вас, мсье. У него есть Женушка Марта и детки — Рауль и Луиза. Это — третье поколение. Не верите, мсье? Даю слово! Дедушка Иоганн скончался в прошлом году, папа Густав — месяца два тому назад, Умер случайно, но оба похоронены по всем правилам. Они живут у меня в большой банке, я вам ее принесу сегодня же!
Только у меня одного такая радость! Один португалец, № 10435, он уже убит, держал паука —так ведь это был простой паук, обыкновенная дрянь, хотя и очень большой, это правда. А мой — самый опасный из всех: кольнет разок, и сразу задерешь копыта! Недавно у нас один стрелок сразу же отправился на тот свет через час после укуса! Да, мсье! Я всегда ношу с собой кого-нибудь из своей семейки, даже в патруль беру, хотя — видит бог!—сколько это приносит хлопот! Два раза из-за них ребята крепко били мне морду, но ничего — я держусь и ношу их на счастье. Что вы скажете?
— Скажу, что у меня в голове уже не все в порядке.
В мрачном настроении Гай стал надевать кальсоны, коротенькие и воздушные, настоящие африканские кальсоны, когда-то всученные ему в Париже в дорогом магазине. На миг в воображении воскресла сильно напудренная продавщица с гигантским бюстом и благородным выражением лица. Она показалась теперь далекой-далекой и бесконечно милой!
Заиграла труба. Послышался торопливый топот кованых сапог по сухой земле.
— На вечернюю поверку!
— Выходи!
— Живо!
Одевшись, Гай вышел во двор. Солнце закатывалось за горы. При таком освещении они вдруг встали вокруг крепости отвесной зубчатой стеной — ярко-красной с одной стороны и серо-голубой — с другой. Там, наверху, вероятно, потянуло вечерней прохладой, но в глубокой котловине, где пряталась крепость, воздух был неподвижен и зноен, а от земли и построек шел нестерпимый жар.
Солдаты собрались на плацу у высокой мачты, на которой бессильно поник трехцветный французский флаг. Позади всех, откинув за плечи крылья алых бурнусов, в высоких алых фесках, алых мундирах и шароварах неподвижно вытянулись сувари, сахарские жандармы. Рядом с ними стояло отделение мохазни, верблюжьей кавалерии, которая поддерживала связь между крепостями; солдаты в белых чалмах и длинных синих плащах были похожи на статуи. Их узкие горбоносые лица были очень серьезны: они торжественно совершали важную церемонию, полную неведомого и потому глубокого смысла. Перед Гаем четкими рядами выстроилось отделение сенегальских стрелков. Замерли огромные статные бойцы с татуированными угольно-черными лицами, их вытаращенные глаза выражали детское усердие и свирепость, от напряженного старания губастые рты раскрылись. Впереди не спеша строились два взвода легиона. Солдаты громко смеялись и разговаривали, в ломаную французскую речь здесь и там прорывались иностранные слова. Лениво застегивая мундиры, они остервенело чесались прямо пятерней, так что лоснящиеся от пота лица и груди казались полосатыми и клетчатыми. Скверный запах густо стоял в неподвижном воздухе.
— Сиф идет!
Все стихло. Пройдя по рядам и дав пару зуботычин, сержант остановился перед гарнизоном.
— Смирррно! Гробовая тишина.
— Квартирмейстер, ко мне! Быстрый топот ног, и опять все тихо.
Вытирая рукавом пот с лица, квартирмейстер раскрывает засаленную тетрадь.
— Список солдат 10-й отдельной роты 1-го легиона, в текущем году павших за Францию. № 10784.
Люди стоят, не шевелясь.
— Здесь! — проревел Сиф.
— № 5635.
— Здесь!
— 1102.
— Здесь!
И долго еще продолжали выкликать мертвых, которые в этой церемонии незримо присутствовали вместе с живыми. Наконец квартирмейстер сменил тетрадь.
— Список низших чинов гарнизона крепости № 8.
— № 4855.
— Здесь! — отвечает голос из рядов.
Никогда Гай не видел такого кровавого заката на зубьях скал — небо и земля пылали, объятые страшным пламенем. Голова слегка кружилась.
— Все! — квартирмейстер спрятал обтрепанные тетради под мышку.
— Слушай, на караул!
Четко брякнуло оружие. Взметнулись блестящие рядыштыков. СержатСиф, громко стуча каблуками по твердойи бесплодной, как чугун, земле, торжественно обошел Ряды.
— Да здравствует смерть! — неожиданно прокричали солдаты, дружно и резко, как вызов.
Короткая пауза.
— Да здравствует смерть! Пауза.
— Да здравствует смерть!
Настала ночь. Но Гай не мог уснуть. Разве можно уснуть, забравшись в жарко натопленную печь и плотно закрыв за собой дверцу? Горячие и липкие капли стекали на простыню, ставшую под ним противно горячей и мокрой. Сердце колотилось часто и слабо.
Тихо. В комнате темно, лишь тоненькая полоска лунного света падает из окна на стену прямо у изголовья, узкая и яркая, зелено-голубая полоска, на которую Гай глядит из-под бессильно опущенных век, то погружаясь в забытье, то снова возвращаясь к своим мыслям. Они текут так же тяжело, как ставшая клеем кровь, тянутся, мутнея и расплываясь и вновь собираясь в туманные образы.
Вдруг Гай широко раскрыл глаза. Прямо над ним в полосе лунного света на стене сидел паук. Точно такой, как у сумасшедшего солдата. Он перебирал лапками и слегка поворачивался к свету, будто купался в прозрачных зелено-голубых волнах. Прошла минута, другая. Паук легко бегал по освещённой полоске — сначала вверх по стене, потом вниз, к потной груди Гая, и, наконец, свернул в темноту.
Крупные горячие капли бежали по простыне. Не отрываясь, Гай все еще смотрел на яркую полосу света. Из темноты снова выбежал паук, но на этот раз не один — за ним бежал другой, поменьше. Они теребили друг друга лапками и бегали взад и вперед, точно играя. Вот один, сделав резкий поворот, потерял устойчивость и сорвался со стены. Он скользнул вниз, отчаянно цепляясь за штукатурку. Гай почувствовал то место на голой груди, куда он упадет. Но паук повис на паутине головой вниз и плавно покачивался над его лицом.
Гай закрыл глаза. Прошло время. Когда снова поднял веки— пауков не было. Где они сейчас? Сердце захлебывалось густой горячей кровью. Э-э-э, все равно... Он сел на кровати, взглянул на светящийся циферблат — без четверти два. Влажными пальцами нашарил спичечный коробок, чиркнул и почувствовал, как капля пота с носа падает прямо на спичку.Снова чиркнул, задыхаясь от усилия,— теперь две капли падают ему на пальцы. Наконец слабый огонек осветил пустую комнату. Пауков не видно.
Гай зажег лампу, потом потушил. Бесполезно... Что делать? Куда пойти? К кому?
И вдруг мысль: «К Бонелли!» К человеку, который сейчас один томится на больничной койке. «Скорей! К нему... В больницу»
Гай наскоро натянул брюки и в мягких туфлях вышел под крытую галерею, тянувшуюся вокруг квадратного двора.
В окне больницы света не было. Бонелли спал...
В отчаянии Гай опустился на ящики, аккуратно сложенные вдоль стены. Подобрал босые ноги. Опустил голову на колени... «Зачем я побежал к Бонелли? Сообщить, что мне очень жарко? Стыдно! Стыдно!» — думал Гай, но стыда не было, была только противная слабость и тоска. Он задремал.
Гай не услышал решительно ничего: ни шороха, ни даже чужого дыхания. Просто почувствовал, что рядом с ним в темноте стоит человек, испуганно открыл глаза и на фоне ярко освещенного двора увидел черный силуэт. Кто-то плотный, слегка обрюзгший осторожно пробирался из больницы. Гай мог бы коснуться его рукой, едва приподнявшись с ящика.
— Ты, Дино?
Другой силуэт, долговязый и тощий, крался от домика для приезжающих.
— Здорово!
—Здравствуй, Дино. Давно уже жду твоего приезда. Получил пакет через Аллара?
— Да.
— Вот видишь! А ты не верил! У меня все готово: нужны только деньги, оружие и твое решение.
— И что тогда?
— Как — что?! Буза! Такую кашу заварим, что обе линии выйдут из строя на полгода, а то и больше!
— Так, так...— Бонелли помолчал.— Садись, Лоренцо, вот сюда. Днем я наметил место.
Черные силуэты опустились прямо у ног Гая. Затаив дыхание, он сидел на высоком ящике. Заговорщики говорили тихо, наклонившись друг к другу, и сначала Гай не разбирал отдельных слов, но потом они увлеклись и стали шептаться громче: долговязый пронзительным высоким тоном, как тонкая паровая трубочка, Бонелли по-начальнически солидно, как будто пыхтел большой паровоз на короткой остановке.
— Так вот, Лоренцо,— начал Бонелли,— я желал бы сперва выслушать твои планы и пожелания, а потом скажу кое-Что сам... Итак, выкладывай, что у тебя накопилось, и покороче — время идет.
— Что же, Дино, я тебе всегда говорил, что надо поменьше болтать и побольше делать!
— Продолжай.
— Я готов к большим делам. Аллараг-Дуа отчаянный парень. Французов ненавидит. Теперь слушай, дальше. Здесь, в крепости, всем заправляет старший сержант Сиф, немец. У меня с ним полная договоренность!
— Ты посвятил его в свои планы?
— Я не ребенок, Дино! У нас есть общая договоренность — и только! Все дальнейшее зависит только от тебя. Сиф — бывший капитан германской армии, потом в Южной Америке дослужился чуть ли не до генерала, воевал в Корее. Сорвиголова! На него можно положиться. Мой план таков: когда лейтенант, здешний начальник, поведет взвод в обход района, Аллар его застрелит. Младший лейтенант — набитый дурак. Сиф подговорит его пойти в горы с карательными целями до получения подкрепления, чтобы схватить орден, понимаешь? Люди Аллара уберут его, это будет нетрудно. А взвод, потерявший руководство, проводники заведут подальше в горы. Между тем Сиф откроет ворота крепости алларовским молодцам! Понял, чем это пахнет? Итальянский военный крест второй степени тебе обеспечен, синьор капитан, дело верное! О тебе доложат самому дуче! Но, конечно, придется и раскошелиться. Сиф деньги любит. Без денег и оружия ничего не сделать, Дино, и если тебе нужны мои пожелания, так вот они: побольше денег, побольше оружия!
Наступило молчание. Бонелли зашевелился, как будто шарил руками в карманах. Гай готов был держать пари, что он искал свою трубочку, но потом вспомнил, что курить нельзя, вздохнул и потихоньку выругался.
— Ну, что же ты молчишь? — обиженно спросил долговязый.— Как мои планы? Нравятся?
— От начала до конца — детский лепет! — отрезал Бонелли.
— То есть так?—Долговязый был ошеломлен, он даже несколько отодвинулся от своего собеседника.
— Лоренцо, Лоренцо! Слушаешь тебя и только головой качаешь... Винить тебя, конечно, не приходится, но... как видно, и рассчитывать тоже нельзя.
— Не понимаю. Кто же я, по-твоему?
— Авантюрист. В каждом твоем слове чувствуется отсутствие почвы под ногами. За спиной у тебя — пустота, вот в чем беда.
— А у тебя что за спиной?
— У меня — Италия, моя родина. У тебя — нуль, кружок с дыркой — ни Франция, ни Италия!
— Значит, я — продажная шкура?!
— Не кричи, Лоренцо, и не забывайся: во-первых, вокруг нас враги, а во-вторых, я — твой начальник и повышать на себя голос не позволю. Кто те люди, на которых ты опираешься? Авантюристы, головорезы.
— Святых отцов здесь нет, выпиши их из Италии, если они тебе нужны!
— К чему мне святые отцы? Ты или не понимаешь меня, или не хочешь понять. Я сам — агент, чужой человек в Сахаре, ты тоже. Поэтому мы должны в своей работе опираться на местные элементы, на коренных жителей. А кто твои люди? Аллар — феодал, у которого французы подсекли корни. Связей с местным населением у него нет. Больше того, в условиях перемещения племен и накопления нерешенных вопросов он многим здесь мешает. А кто такой Сиф?
Говоря твоими словами, ландскнехт и продажная шкура! Ему верить? Никогда! Ты сказал, что он любит деньги. Еще бы! Вот этому я верю! Но запомни: наскоки нам не нужны. Твой план не подходит, потому что французы ликвидируют шум прежде, чем он дойдёт до ушей кочующих племен.
— А если прозевают?
— Будет еще хуже.
— Хуже?!
— Ясно. Итальянская Ливия недалеко. Брожение мигом передастся к нам: у нас там тоже много горючего материала, пожар у соседа опасен и нашему дому. Успех в Хоггаре разом воодушевит туземцев всей Северной Африки. Всюду зашевелятся националисты и революционеры. С националистами мы еще сможем договориться, а уж с коммунистами — никогда! Их придется вешать поодиночке! Французы и мы сидим на одном суку!
— Так какого же черта...
— Не обижайся. У тебя большие планы, а выйдет из них один пшик! А я хочу другого. Мы дали тебе денег и помогли привлечь сюда этого профессора Балли. Создана научная экспедиция, прикрываясь которой ты можешь обследовать горы и весь район. Что ты сделал? Ничего! А нужно сделать вот что: нанять проводников из местных людей, облазить горы вдоль и поперек, обследовать все закоулки по линии крепости и найти новые, не известные еще французам источники. Не найдешь — выкопай! Под видом раскопок ты можешь накопать много колодцев. Затем нужно поселить там кочевников, привязать их к воде. Французы боятся туземцев, они слабы и потому стараются обезлюдить зону коммуникаций. А ты заселяй ее! Заселяй! Они засыпают колодцы, а ты их рой! Да еще в самых неудобных для них местах! Вода — ключ к Сахаре. У кого в руках вода, тот здесь и господин. Вода в пустыне важнее винтовок, она — опаснейшее оружие! Так дай ее местным племенам! Дай! Обследуй район, составь карту, календарный план работ — и действуй! А если французы начнут отрывать племена от воды, вот тогда вспыхнет брожение, но уже совершенно естественное и стихийное, я бы сказал, законное в понимании самих туземцев. Можно будет и слегка подогреть его в наших интересах: подбросим тебе винтовки, даже не с сотней, а всего с пятидесятые патронами на дуло — пусть бунтари постреляют немного! Вот тебе моя схема действий, вот тебе реальные возможности! Ну, понял хоть теперь, наконец?
— Чего же не понять...
Наступило молчание. Луна уже сильно сдвинулась к гребням крыш, косые черные тени легли через двор.
— Время идет,—вдруг спохватился Бонелли.— Надеюсь, мы не громко говорили?
— Нет. Все тихо.
— Ладно. Вернемся к делу. Задание ты получил, даю тебе две недели для составления плана. Пришли его к концу месяца. Будь осторожен. Денежный отчет принес?
— Вот он.
— Давай сюда. Завтра зайди ко мне в лазарет после обеда, когда все лягут отдыхать. Получишь деньги. Теперь еще одна неприятная тема.
— О чем же?
— Да все о тебе. О твоем житье-бытье.
— Кто-то уже успел тебе наябедничать. Все контролируешь? Не надоело?
— Нет, не должно надоесть! Это — моя обязанность. Ты, Лоренцо, слабохарактерный, увлекающийся человек, без стержня в душе. Я тебе не учитель, но твои увлечения мешают делу.
— О чем ты говоришь? Не понимаю!
— О Тэллюаульд-Акадэи.
Гаю хорошо было видно, как силуэт долговязого дрогнул и слегка качнулся назад.
— Публичная девка, да еще чернокожая! Что она мне?
— Тэллюа не публичная девка и не чернокожая. Она окрутила тебя вокруг пальца. Ты в нее влюблен. И совершенно потерял голову.
— Я?!
— Ты. Пауза.
— Послушай, дорогой Дино, неужели ты думаешь...
— Я знаю, а не думаю. За тобой следят мои люди. Мне известен каждый твой шаг, каждое слово, каждая выписанная для нее из Алжира шелковая подушка или пара украшенных бисером туфелек.
Снова пауза.
— Тэллюа мне нужна,—начал долговязый.— Она — моя база и прикрытие. Не я в нее влюблен, а Аллар, он хочет жениться на ней, но она играет и морочит ему голову. Через нее я и поймал его. Пока Тэллюа здесь, сам вождь и его вассалы всегда будут в твоем распоряжении, Дино.
— Это хорошо. И верно, что ее можно использовать. Но так тратить на нее время и деньги, как это делаешь ты,— никуда не годится! Да и не достигнешь ты этим ничего, Лоренцо. Плохо ты знаешь женщин. Ты ее назвал чернокожей публичной девкой — ну, а сам многого от нее добился?
— Да... То есть нет... Я и не хочу...
— Ага, видишь! Вот тебе и чернокожая девка! Предупреждаю: брось глупости. Не бросишь — поссоримся всерьез.
— Да я ведь... Эх... Ну, ладно, Дино.
Вдруг где-то совсем близко громко пропел петух.
— Скоро утро. Все, что ли?
— Нет, не все. Тэллюа — одна причина твоей бездеятельности, но есть и другая. Она мне нравится еще меньше.
— Что же это такое?
— Золото.
Этого долговязый не ожидал.
— Да что ты, Дино! Клянусь тебе богом! — поспешил он с фальшивой горячностью.
— Баста кози!Мне сообщили все подробности. Баллинапал на след сокровища Ранавалоны, последней королевы Мадагаскара. Верно? Отвечай! Ну, вот... Вы уже приблизительно знаете район, где спрятаны сокровища, и планомерно кружите, постепенно суживая круги. Считаете, что теперь клад от вас не уйдет. Мне известно, что профессор известил свое Археологическое общество, он заинтересован в древностях: для учёного существуют лишь культурные ценности. А для тебя?
— Для меня?
— Да. Ты чего ищешь?
— Странный вопрос! Ведь я —человек с высшим юридическим образованием, бывший офицер, администратор научной экспедиции. Балли и я — одно и то же.
Снова Бонелли плотно придвинулся к долговязому.
— Тебе нужно золото, чтобы избавиться от нас.
— Дино, ты с ума...
— Брось! Не время шутить! Бонелли встал. Поднялся и долговязый.
— Запомни одно: изменнику — пуля в спину. Без предупреждения. Слышишь?
— Слышу.
— Завтра лейтенант уходит с патрулем. Уговори этого голландца немедленно ехать в горы. Поезжай сам и брось его на шею Тэллюа!
— Но...
— Без «но». Ты должен заинтересовать его и привязать к девушке, чтобы освободить меня и себя. Сведи их — и марш в горы, на поиски воды. Приказ понят?
— Так точно.
— Выполняй. Ты свободен. Впрочем, я пойду первым.
— Всего хорошего, Дино! — прошептал длинный вслед бесшумно удалявшейся фигуре Бонелли. Потом вздохнул, скрипнул зубами и яростным шепотом с ненавистью бросил в темноту: — Сволочь!
Гай ощупью нашел па столе бутылку вина и сухари и, не зажигая света, с аппетитом поужинал. Потом растянулся на постели и задумался.
«Так ошибиться в оценке Бонелли! Славный малый... Черт побери! Во-первых, он гораздо культурнее бывшего капитана шхуны и заведующего автобазой. Во-вторых, в его лице и манерах есть что-то властное и даже барское. Как я не обратил внимания на его глаза — холодные, всегда настороженные... Взгляд человека, которому постоянно нужно быть начеку! Он недурно играет роль. Тощий замызганный кошелек... «Нас, африканских служак, не балуютденьгами...» А фотографии на стене? Этот номер ловко продуман и сработан! «Два брата, герои Вердена... Оба пали». И я смутился, залепетал извинения... Я — настоящий осел! Но лучше всего — новенькая французская ленточка на стене: «Хороший француз!» Хотя в мое оправдание нужно сказать: негодяй мастерски разыграл эту сцену —голос его задрожал, он отвернулся, как будто желая скрыть от меня невольную слезу... А сцена под навесом — этодрака двух пауков! Характерные персонажи! Интрига завязывается. Любопытно, как завтра долговязый начнет обхаживать меня! Не получится ли новая комбинация — геерванЭгмонд и его сахарское хобби?
Нужно поскорее собраться в горы и поглядеть на Тэллюа!
Тэллюаульд-Акадэи... Какое звучное имя...»

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: "В СТАРОЙ АФРИКЕ", ГЛАВЫ 4, 5, 6.


 

Ссылки по теме:

АФРИКАНСКИЕ ТУР-ЭКСПЕДИЦИИ «ГЕОГРАФИИ»